В правозащиту я пришла из журналистики. А в журналистику пришла, потому что очень хотела, чтобы в нашей стране информационная политика была про реальную жизнь людей. Когда мне было тринадцать лет, я читала только прекрасные книги о великих русских журналистах. После школы я поступала в несколько вузов, поступила во все, но выбрала МГУ: считала, что буду ближе к центру российской журналистской мысли. Меня не взяли на телевизионную кафедру — как мне сказал завкафедрой: «Вы так окаете, что вам точно не место не телевидении, ну и внешность очень стандартная». Он решил, что я хочу быть ведущей, непременно светиться на экране, — таких много, так что «девочка, ты не подходишь». Вообще руководитель кафедры сказал много оскорбительных вещей, так что шанса, что я сама захочу оказаться на кафедре, под конец собеседования не осталось. По удивительному стечению обстоятельств я попала в первую в истории журфака МГУ группу интернет-журналистики, когда никто даже не понимал, что это такое и есть ли у этого будущее. Нам правда очень повезло. Нас учили программировать, работать с fake news — не создавать их, а отличать ложь от правды. Оказалось, что это самые суперполезные знания для настоящего.

Как все, кто занимается защитой прав, я просто уважаю свои права и права других. И, вероятно, у меня есть избыток энергии, который я так расходую. Делаю я всегда только то, что задевает меня саму, что касается моего жизненного опыта. Так, борьбой за закон о профилактике домашнего насилия я стала заниматься семь лет назад, когда мою подругу избил её сожитель. А тема неравенства волнует меня, потому что я выросла в 90-е в регионе и наблюдала, как оно уничтожает жизни многих людей. В детстве мы с ребятами собирали стеклотару, например пустые бутылки из-под водки наших соседей. И я помню, как мы с лучшей подругой обсуждали, почему бутылок так много, а вокруг нас столько людей с алкоголизмом. Мы с ней ещё тогда — а нам было, мне кажется, лет по семь — пришли к выводу, что государство наступило на человеческое достоинство людей (мы тогда это, конечно, так не называли). У людей было ощущение, что их бросили на произвол судьбы: они оказались замкнуты в пространстве, у них не было возможности реализоваться, как не было уверенности, что завтра будет лучше, чем вчера, а вдобавок на это накладывалась нищета. Мы видели, как мужчины остаются дома без работы и впадают в депрессию, как женщины начинают спасать семьи, как люди из науки становятся челночниками. Видели, как спиваются родители наших школьных друзей, а потом становились свидетелями смертей дворовых друзей от передоза наркотиков.

Что такое домашнее насилие, я увидела в первый раз семь лет назад — это был тот случай моей подруги. Оказалось, что насилие было вокруг меня долгие годы, просто я его не замечала. В моей семье никогда не было насилия в принципе, поэтому я жила в своём благополучном мире. Сейчас я занимаюсь законом о профилактике насилия, потому что помню, как сама когда-то задавала вопросы, которые люди задают мне сейчас. И замечаю стереотипы: «не лезьте в чужую семью», «не твоё дело», «не выноси сор из избы».

У меня нет любимых книг: литературные предпочтения меняются в зависимости от настроя и жизненного опыта. А книги, которые я принесла, связаны с необходимостью получить знания и применять их на практике. Я человек, который в принципе считает, что знает мало. И если какая-то область знаний мне непонятна, но очень интересна и полезна, я стараюсь её изучить. Сейчас в основном это книги о манипуляциях. Именно на эту тему я пишу диссертацию — о психологии людей, которая влияет на электоральные предпочтения. И дополнительно читаю много книг о неравенстве и будущем.

Будущее — вообще тема моей жизни. Меня всегда восхищало, что можно заглянуть за горизонт событий, что идеи будущего приходят людям настоящего. И как, повторюсь, человек, считающий себя далеко не самым умным, я восхищаюсь людьми, у которых есть масса знаний и они умеют их в понятной форме донести.





Source link

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *