Я читала, что полиции не было и поначалу все даже расслабились — Катя Самуцевич хотела требовать обратно колонку, которая осталась в Храме.

Я уже плохо помню, но Катя вполне могла захотеть вернуться за колонкой, это же Катя. Она всегда очень дорожила колонкой, и когда её лишилась (это было во время другой акции), это стало для неё большой утратой. Она просила друзей, чтобы те пришли и эту колонку всё-таки забрали, боролась за неё до последнего.

Кажется, из храма мы пошли в «Хлеб насущный». Я к этому моменту уже была очень уставшей, в каких-то своих чувствах, и поехала домой отдыхать. В интервью, которое вышло, кажется, через два часа после акции, фигурировали только три девчонки.

Верно ли я понимаю, что с того момента никто из них никогда не произносил вашего имени — даже в разговорах с оперативниками.

Они долгое время очень аккуратно и серьёзно подходили к этому вопросу. Меня никто не выдавал, моё имя не произносили вслух.

Что вы почувствовали, когда началось уголовное дело? Друзья Верзилова рассказывали, что он очень парился, что оказался на свободе. Я не считаю, конечно, что вас должны были посадить, я просто спрашиваю о ваших ощущениях.

Я была очень растеряна, как и все остальные, была совершенно не готова к такому развитию событий. Было совершенно непонятно, что я могу делать, а чего мне нельзя делать. И я очень боялась. Лето ещё было относительно беззаботным, я старалась просто дистанцироваться. Если у людей из органов есть малейшие подозрения на мой счёт, самое правильное — держаться как можно подальше. Не ходить на акции поддержки, на суды, как будто всё это было не со мной, никакого отношения я к этому не имею.

При этом я старалась поддерживать какие-то контакты, быть в курсе, что вообще происходит, помогать, чем могу помочь. Я общалась с Петей, и когда у него появилась идея провести акцию поддержки во время судебного заседания и задействовать одну из наших песен, я помогала записать эту песню, нашла человека, который помог всё свести, чтобы хорошо звучало.

Самобичевания у меня не было. Я просто боялась. Я не могла идти живьём на акцию поддержки напротив суда. Если бы меня там задержали, всё было бы совсем критично. Ещё не было понятно, что девушек могут посадить на два года. Но в любом случае я не считала, что должна добиваться, чтобы меня посадили.

Как вы переживали вердикт?

В этот момент, даже чуть пораньше, для меня начался начался самый ад. Я уже стала понимать, насколько всё это серьёзно. У меня началась очень жёсткая паранойя. Мне казалось, что за мной следят в метро, если кто-то сидит в телефоне, он на самом деле меня фотографирует. Мне казалось, что у моего подъезда стоит машина, меня пасут и так далее. В какой-то момент мне приснился сон, в котором два человека — представители власти — зашли в квартиру и в качестве жеста безнаказанности посмеялись надо мной — демонстративно съели котлету или что-то в этом духе — и ушли. То есть сделали какой-то жест, который должен был показать: мы тебя не ловим, потому что и так шумихи хватает. Но мы за тобой следим.

Когда я проснулась, была уже в совершенно паническом состоянии, и мне показалось, что всё это было на самом деле — у меня было ощущение, что только что они захлопнули дверь. Я уже училась в школе Родченко, занималась видео-артом. И помню, как прибежала к одному из своих преподавателей, он мой ровесник и мы по-дружески общались, с совершенно ошалевшими глазами и рассказала ему, что ночью ко мне в квартиру пришли люди из органов. Он рассмеялся. Может быть, он не понял всю серьёзность того, что со мной происходило.

С начала осени и до Нового года, даже дольше, мне было безумно страшно, психика была вот в таком состоянии. Я вообще не понимала, что делать. Я не чувствовала, что нормально, а что не нормально. Девочек сажают. Почему? Как это вообще могло произойти. Я стала сомневаться в своей роли. Конечно, я участвовала в акции сознательно и писала музыку, но я ведь ни разу не писала тексты. Я думала, полноценная ли я участница? Я была в смятении, растерянности и на грани нервного срыва.

В личной жизни тоже происходила куча всяких странностей. Я вообще испытывала жуткие сомнения и комплексы. Моя среда — люди, с которыми я играла музыку, — почему-то очень негативно относилась к Pussy Riot. Друзья вместо того, чтобы сказать «Блин, ты такая смелая, крутая, всё хорошо, не волнуйся и не переживай», убеждали меня, что это дикий зашквар, об этом никому нельзя рассказывать, надо держаться от всего этого подальше. Было очень много негатива.

С одной стороны, они меня любили и считали, что это опасно. С другой — совершенно не разделяли эстетики и идеологии группы. Для них эти акции были нездоровскими. Они не разделяли эти политические взгляды. Вообще говорили, что музыка — это не про политику. На надо в неё лезть, это не настоящее искусство, не настоящая музыка и так далее. Они считали, что у Pussy Riot сомнительная репутация, что мне нужно просто отделиться.

А в чём зашквар и сомнительность репутации?

В тот момент круг моего общения был в большинстве случаев — музыканты, которые вообще не интересовались политикой, они не понимали, зачем это. Они говорили: «А почему вы притворяетесь, что вы музыканты, но при этом не играете вживую?» В школе Родченко мне тоже говорили: «Да это вообще не искусство, это акционизм». Ни в той ни в другой среде я не получала поддержку. Может быть, кто-то и думал, что это классно, но никто мне об этом не говорил.





Source link

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *