Я понимала, что черты секты (сегодня использование этого слова считается некорректным из-за размытого значения и сложных негативных коннотаций. — Прим. ред.) в некоторой степени необходимы, чтобы сохранять учение в чистоте. Если б монастырь был открытой системой, всю его благодать выдуло бы мирским сквозняком. Это можно сравнить с теплицей: люди шли в такие места, потому что там изливалась любовь. Когда-то матушка благословила меня сходить прослушать курс Дворкина о сектах (видимо, потому что я в прошлом была причастна к мормонизму), и я отметила, что практически все их черты можно приписать и монастырю. Но у меня и к сектам в принципе нет сугубо негативного отношения.

Пожалуй, у меня никогда не было и не будет человека ближе матушки. Именно из-за неё годы в монастыре прошли не впустую. К сожалению, её гневливость в сложный для меня период поставила точку в монастырской жизни. Искушение, сломавшее меня, связано с ЛГБТ-помыслами. Иногда возникало такое желание, в монастыре это называли «бес обрабатывает». Я, естественно, обращалась к матушке. Та отказалась обсуждать это и перенаправила меня к пожилой монахине, сказав, что та должна понимать, что со мной делать. Мне выговаривали за грех, но преодолеть его не помогли.

Потом произошёл ещё один эпизод. Я неумышленно навредила одной из сестёр тем, что посоветовала ей почитать Нила Мироточивого. И не просто посоветовала, а указала на тот момент, что на Афоне запрещают жить безбородым юношам. «А у нас, — говорю, — тут вообще все безбородые! Вот же ж искушение!» Оказалось, что эта сестра целый год тоже страдала от запретного влечения к девушкам, — и тут я ещё подкинула помыслов. Потом стали происходить странные вещи. Она угрожала побить сестёр палкой, если будут приставать — причём практически никто не понимал, что это значит. Она говорила, что все ходят на службу не ради службы, а потому что чувствуют к ней влечение. В это время между нами проявлялось что-то вроде взаимности. В итоге я не выдержала и поняла, что лучше уйти мне. Та сестра уже приняла постриг, а мой много лет откладывался — видимо, из-за греховных помыслов, говорили, что у меня есть риск выйти замуж. Тогда физическое бегство казалось мне единственным выходом. Я решила уйти в отшельничество, бежала ночью, была готова голодать и положиться на волю Бога. На следующий день меня поймали, сняли подрясник, выдали чью-то юбку, мои документы и увезли к маме.

Дома я ощущала крах. Залезла в интернет. Не знала, где взять одежду, чтобы продолжить побег на Алтай. Размышляла, почему Бог прервал этот побег. Много всего думалось. Первое время очень тянуло обратно — постоянно снился монастырь. Разумеется, ни с кем из оставшихся мы больше не общались. Однажды я решилась прийти на службу просто как прихожанка — так меня выгнали. Сёстры сказали, что сейчас зайдёт матушка, нельзя, чтоб она видела меня здесь. Сказали идти в другой храм — а в глазах и голосе такая ненависть, будто я всех сестёр изнасиловала и прощения мне нет. Зато в тот день я увидела сестру, ради которой ушла из монастыря, — значит, она осталась служить и я не зря всё сделала. Это меня немного успокоило.

Я нагуглила монаха Баранова, который за некоторое время до того ушёл из соседнего монастыря. Начали общаться, потом и поженились. Михаил, мой муж, атеист и антиклерикал. Для меня же стать атеисткой — это перестать существовать. Бог реальнее, чем я сама. Опыт богообщения никак не вырежешь. На этой почве у нас были постоянные конфликты, и два последних года я живу далеко от Михаила — уехала. Забрала нашего сына и воплощаю идеал старца — жить на земле со своим огородом и печкой. Близких друзей нет, общаюсь в основном только с сыном. Каждый день я колю дрова, воду таскаю с колонки, творю Иисусову молитву. С остальными молитвами туго.

Невозможно изменить среду и не изменить веру. Я была раньше строгой, сейчас либералка. Меня не покидают мысли уйти куда-то в отшельничество на старости, но у сына недавно диагностировали аутизм, его надо ставить на ноги, и непонятно, сколько лет это займёт.

Представьте, что в один миг все друзья и вся родня духовная превращаются в каменные глыбы, которые не видят и ненавидят тебя. Это боль, травма. Я думаю, что поэтому нужен реабилитационный центр для ушедших, вне зависимости от того, осталась у человека вера в Бога или нет. Я размышляю о правильности ухода и по сей день, веду блог, куда пишу об этом.

Мне бы хотелось, чтобы у вернувшихся в мир была возможность пройти специальную терапию — слишком много остаётся непонятного на стыке двух пространств. Я хотела бы разобраться, на каком моменте допустила ошибку. Почему Бог оказался не таким, как я надеялась, и не допустил, чтобы я ушла в полное одиночество. Как быть с блудной страстью сейчас — и ещё множество других мыслей осталось. Гештальт не закрыт.





Source link

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *